eaad68b6

Курков Андрей - Памяти Русской Культуры



Андрей Курков
ПАМЯТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
Ванна стояла на высоких ржавых ножках, приваренных Максом. Макс жил по
соседству, на автомобильном кладбище. За последние пяток лет он прямо-таки
поднаторел в газосварочном деле. И вот теперь благодаря этим ножкам костер
можно было разводить прямо под ванной, и за какие-то полчаса вода
нагревалась до приятной телу температуры. Мирон залез в ванну, подбросив
под нее еще охапку дровишек.
Окунулся с головой - зря что ли таскал ведрами воду из недалекого
озерка, - а потом вынырнул и посмотрел вокруг.
Здесь было его царство. Здесь он был хозяин, так же как Макс - на
автомобильном кладбище. Но Мирон был уверен, что Макс завидует ему.
Автомобильных кладбищ по стране хватает, а вот о втором кладбище роялей он
никогда не слышал.
Они лежали прямо на земле. Черные, белые, бежевые. Некоторые -
ободранные, побитые, они все еще хранили свое былое величие.
Четверг в два часа пополудни считался традиционным ванным днем. Об
этом, конечно, никто, кроме Мирона и Макса, не знал.
Два часа наступило десять минут назад. Еще через двадцать минут придет
Макс. Он немного потрет Мирону спину, потом попросит, чтобы Мирон не
оченьто отмывался - ему ведь в этой же воде мыться.
Мирдн вдохнул побольше воздуха, зажал пальцами ноздри и снова нырнул.
Ему хотелось вспомнить что-то хорошее из прошлого.
Вспомнил "Аппассионату" Бетховена. Стал слушать.
На белом "Стейнвее", что лежал сейчас прямо на брюхе рядом с
домиком-сарайчиком, когда-то играл Прокофьев.
- Ну и что?! - спросил однажды Макс, услышав об этом от Мирона.
Мирон чувствовал как все реже и реже отбивает ритм его сердце. Надо
было выныривать, но так не хотелось.
В детстве ему нравился фильм "Человек-амфибия".
Жалко, что это кладбище только роялей. Хорошо б преобразовать его в
музыкальное кладбище, и чтобы свозили сюда любые инструменты, кроме
электрических.
Вынырнул. Перегнулся и заглянул под ванну - дрова догорали.
Осень оголяла землю.
Часы "Ракета" показывали половину третьего.
Макса все еще не было.
Соната закончилась, и снова стало тихо.
Из-за пернатого облачка выглянуло солнце.
Невысокий заборчик и несколько кленов и тополей, росших за
домиком-сарайчиком, отбросили тень.
- Я никогда не был так счастлив... - подумал Мирон, и сам удивился,
откуда взялась эта глупая и совершенно лживая мысль. "Я никогда не был..."
Вот теперь получилось лучше. Стоит только остановить мысль вовремя... Я
никогда не был. Я никогда не был там. Я никогда не был там, где я был
счастлив.
Это тоже не совсем правда.
Ножки от роялей, элегантные, ребристые, украшенные резьбой, лежали
отдельно - они занимали угол в домике-сарайчике.
Мирон отвинчивал их сам. Макс только помогал опрокинуть годные
инструменты на бок.
Теперь они лежали своими деревянными животами на холодной земле.
Сначала Мирон пытался выстроить их в некоем порядке, но вскоре бросил
эту затею. Весили они много, и подравнивать их, выстраивать в ряды было
пустым делом.
У белого "Стейнвея", на котором когда-то играл Прокофьев, еще звучали
две клавиши: ре бемоль нижней контроктавы и чистый фа верхней третьей
октавы.
Звучали неверно и с дребезжанием, но Мирон иногда все-таки нажимал на
них.
Сколько уже раз он предлагал Максу научиться играть на рояле.
Но странный немец любил только Гeте.
Костер потух.
А Макса все не было...
Мирону не хотелось думать о нем плохо, но часы показывали без
пятнадцати три. Спина еще не натерта, костер погас, солнце опять спряталбсь
за обяячко, еще один



Назад